Протез напечатали на принтере. Как Павел Горвалев и хирурги-онкологи победили остеосаркому 

Остеосаркома — злокачественная опухоль, образующаяся в костной ткани, — считается в основном «детской» болезнью: по статистике, треть всех заболевших — дети, подростки и молодые люди младше 30 лет. «Такая опухоль не очень типична для человека старше 30 лет, так как она возникает в зоне роста кости», — объясняет научный сотрудник отделения вертебральной хирургии Российского онкологического научного центра (РОНЦ) имени Блохина Денис Софронов. У москвича Павла Горвалева диагностировали остеосаркому как раз в 30 — но, как он сам считает, «проблема эта родом из детства». 

Дело в том, что при рождении Павел получил травму — вывих тазобедренных суставов. В два года ему сделали операцию — вправляли правый сустав: «Его вправили, я так понял по отзывам врачей, не очень хорошо. Соответственно, ноги были разной длины и с разной степенью подвижности». Последствия травмы и операции накладывали ограничения на повседневную жизнь, но небольшие, говорит Павел: в школе он вместе со сверстниками ходил в походы с рюкзаком, всегда любил кататься на коньках и на велосипеде, занимался плаванием. 

Закончил школу в Москве, отучился на инженера. Работал сначала сисадмином, потом — инженером сети передачи данных в одной из компаний интернет-провайдеров. «И где-то полтора года назад начались боли в том самом суставе». 

Диагностика. «Лишние детали в суставе» 

«Ну боли и боли — а чего ты хотел с таким суставом? — вспоминает Павел. — Пошел к ортопедам, сделали рентген — ничего не видно. Врачи сказали: сейчас невралгию полечим, удлинитель на ногу поставим, походишь, должно отпустить. Походил — не отпустило. Физиотерапевты, которые со мной занимались, сказали в конечном итоге: а давай, может, сделаем МРТ (магнитно-резонансную томографию — прим. автора)? На МРТ уже были видны признаки лишних деталей в суставе. А дальше путь простой: биопсия, диагноз — и на Каширку». 

Обратиться в РОНЦ им. Блохина Горвалеву посоветовали в Центральном научно-исследовательском институте травматологии и ортопедии (ЦИТО), куда он сам пришел, чтобы сделать биопсию неизвестного образования. В ЦИТО пришлось бы ждать полтора-два месяца, а в РОНЦ на коммерческой основе можно было сделать диагностику без очереди и без госпитализации. 

Павел говорит, что этот период — ожидание самой биопсии и ее результатов — был для него самым тяжелым: пугала и неприятная процедура, но еще больше — неизвестность. Услышав диагноз «остеосаркома» (его поставили сразу), он не впал в панику и сразу стал искать в интернете информацию, как это лечится, и задавать вопросы врачам. Горвалев считает, что таким подготовленным оказался как раз благодаря «детским проблемам»: «Протезирование меня все равно не минуло бы, это было очевидно с рождения, поэтому — ну годом раньше, годом позже. Ну а тут еще такое осложнение». 

Химиотерапия. Опухоль реагирует 

Хотя Павел и говорит, что ему удалось сохранить относительное спокойствие: «Собирать себя в кучу не пришлось», — первый курс химиотерапии оказался настоящим испытанием и для психики, и для организма. 

«Все люди, с которыми я общался, пока лечился, говорят одно: вообще ничего не понятно. Кто тебя лечит? Как лечит? Что будет происходить? На первую химию и я пришел такой же: что это, где я, что я здесь делаю?» 

Впрочем, вспоминает Павел, первый лечащий врач Андрей Конев начал как раз с того, что подробно объяснил новому пациенту, что будет происходить — и в части стратегии лечения (после первого курса «химии» нужно было пересмотреть результаты биопсии, чтобы понять, реагирует ли опухоль на препараты), и в том, что касается реакции организма. «Выдал все предписания по препаратам, рассказал, что будет тошнить, по побочке предупредил, чем ее компенсировать, перечислил, за чем следить. С начала химии от меня отчет требовался четкий: здесь все хорошо, здесь нормально, зубы не отвалились». 

Но волосы выпадать стали сразу, катастрофически «упали» показатели крови, подскочила температура. «Я пришел на Каширку сдать анализы, и меня оттуда уже не выпустили. Подняли в интенсивную терапию, продержали там пару дней, показатели крови немного поправились, сказали — давай в палату на три дня для контроля. После этого дозировку снизили». 

Все побочные эффекты и состояние Павел обсуждал с врачом по телефону — тот дал свои контакты и велел звонить при любых недомоганиях или сомнениях. Химиотерапия длилась около полугода: четыре курса по две недели с одним набором препаратов и еще два — с другим. Исследования показали, что опухоль реагирует на препараты, а Павел почувствовал это сразу — боль в суставе, которая становилась невыносимой и не давала спать, пропала уже через две недели. Потом, правда, вернулась — но уже «скорее как дискомфорт, чем болевые ощущения». 

Работа и близкие. Поддержка 

К своим 30 годам Павел успел переехать от родителей и жил отдельно, но после операции снова перебрался к маме: «Жили мы с мамой в одном районе, а сейчас я к ней переехал, потому что не совсем самостоятелен». Мать и сестра поддерживали Павла и помогали, как могли: съездить за лекарством, собрать нужные документы, подержать за руку перед очередной диагностической процедурой. «Мамы за нас всегда переживают больше, чем мы за себя». 

Еще одним крепким тылом оказалась компания, где Павел на момент начала лечения работал около двух лет. «Когда шла химиотерапия и я отсутствовал по две недели в месяц, у меня даже больничных не просили. Можешь работать — приходи, химиотерапия — лечись. Зарплата при этом шла в полном объеме. На больничный я ушел только перед операцией». 

Операция. Протез на 3D-принтере 

Отпуская сотрудника на сложную операцию, работодатель Горвалева не остался в стороне: руководство компании частично оплатило дорогостоящее протезирование. «У меня были свои накопления, плюс финансовую поддержку оказало начальство. Сам протез стоил около 300 тысяч рублей, еще около 100 тысяч потратили на диагностику и анализы». Химиотерапию и само проведение операции покрывали средства ОМС. 

«Часть стоимости протеза подвздошной кости закрыли за счет квоты, в том числе бедренный протез, а индивидуальный протез приобретался на средства пациента и спонсоров», — говорит доктор Софронов. Операцию, которую он и его коллеги провели в феврале 2017 года, можно смело назвать уникальной: пациенту Павлу Горвалеву удалили часть костей таза и головку бедренной кости, а на их место установили металлоконструкцию, которую напечатали на 3D-принтере, взяв за основу снимки, полученные во время 3D-компьютерной томографии. 

«Операцию проводили у нас в центре. Обычно для таких операций используют стандартные протезы, а здесь конструкция была изготовлена специально для нашего пациента, с учетом всех особенностей. Этот протез — целиком и полностью российская разработка, российских инженеров, изготовлен он из титана. Операции такие российские врачи уже проводили, но протезы заказывали за границей, и они были довольно дорогостоящие, а российская разработка позволила в несколько раз снизить эту стоимость», — рассказывает Софронов. 

Команда хирургов-онкологов провела в операционной более девяти часов. Установив протезы, врачи сделали Павлу мышечную пластику, использовав ткань прямой мышцы живота. «Операция очень тяжелая, многочасовая, сложный реабилитационный период. Поскольку установили очень много металла, был велик риск инфекций, но в нашем случае обошлось без осложнений. Сейчас уже более трех месяцев прошло с момента операции, пациент проходит реабилитацию». 

После установки протеза Павел провел в РОНЦ около сорока дней, встать на ноги — сперва всего на несколько секунд — удалось через две с небольшим недели после операции. 

Восстановление. «За велосипед поборемся» 

«Вот эта штуковина говорит, что последние несколько дней мой средний “пробег” — три километра пешком, — показывает Павел на браслет-трекер на запястье. — Но это средний, а вчера, например, получилось шесть. Спасибо друзьям, которые меня вытаскивают погулять». 

Пока Павел ходит с помощью костылей с подлокотниками, без особых проблем поднимается и спускается по лестницам, может сходить в магазин. Чувствует, что уже справился бы и с одной тростью, но «пока врачи не дали разрешение — не положено». 

Консультация у хирургов-онкологов в мае показала, что протез не изменил положение, болты не сдвинулись с места. Ни в легких, ни в области таза образований не обнаружено. Но послеоперационная химиотерапия пациенту показана — два курса позади, впереди еще один. Их Павел получает уже не в РОНЦ, а в обычной больнице по месту жительства: «От десяти до 14 дней у них провожу раз в месяц примерно. Собственно, завтра последняя химия. Где-то через два месяца я должен появиться у хирургов, а дальнейшие обследования, я так понимаю, где-то через полгода-год. Эта история просто так не заканчивается, ее приходится отслеживать. Значит, будем отслеживать». 

Работать Павел уже готов и объявил коллегам, что доступен удаленно. «Но позиция начальства не поменялась: лечишься — лечись, успеешь выйти». Строя планы на будущее, он говорит, что не терпится снова водить машину: «Но у меня механика, надо ноги укрепить». Любимые занятия оставлять в прошлом Павел тоже не собирается: «Коньки, конечно, вряд ли удастся вернуть, но за велосипед поборемся».

Наши партнеры